РОДИНА

В древности пространство Родины человека ограничивалось радиусом расстояния, которое он может пройти пешком от рассвета до заката. Родина моего детства ограничивалась пределами того района Керчи, где я родилась, и его окрестностями. Небольшая, в сущности, территория, тогда была для меня целой Вселенной.

Керчь - город не курортный. Город Герой, город труженик. Морской, степной, солнечный край. До перестройки, ставшей для керчан настоящей катастрофой, мы были городом металлургов и рыбаков. Так на всех городских плакатах и писали: «Керчь - город металлургов и рыбаков». Кроме того, у нас были предприятия стратегического назначения, и поэтому, несмотря на наличие моря (двух прекрасных морей – Азовского и Черного), солнца и воды, курортная индустрия не развивалась. И вместе с ней не было того духа стяжательства и цинизма, который приносят легкие деньги и праздный образ жизни. У нас было мало благоустроенных пляжей, но были, и сейчас еще есть, чудные места, нетронутые растлением цивилизации. В каком-нибудь часе ходьбы от дома, на побережье встречались дивные маленькие бухточки, окруженные огромными камнями, помнящими, должно быть, самого царя Митридата. В любой из таких бухточек можно было с наслаждением нежиться на золотистом песочке у края прибоя, и, глядя, как прозрачная ласковая волна шуршит принесенными недавним штормом ракушками, воображать себя героиней древнегреческого эпоса… песня «Я рисую море»

Кварталы района, где я родилась и выросла, тянутся по побережью Керченского пролива в сторону Черного моря. У района два названия: старое - «Камыш Бурун», татарского происхождения, говорящее об изобилии камыша в наших краях, и новое - «Аршинцево», в честь освободителя Керчи в годы Великой Отечественной войны, генерала Аршинцева. Наш квартал - дюжина добротных, двух и трехэтажных домов, построенных после войны пленными немцами из местного камня ракушечника, расположенных по прямоугольному периметру, в 20-ти – 30-ти метрах друг от друга. Внутри периметра - еще четыре таких же 8-12 квартирных дома, один из них - дом моего детства. Квартиры наши, по нынешним меркам, были небольшими, зато в подъездах квадратные метры не экономили: лестницы широкие, лестничные площадки, по моим детским представлениям - просто огромные. В просторном внутреннем дворе – скверик с детской площадкой, подсобные постройки (попросту говоря, сараи), места для просушки белья с натянутыми веревками, агитпункт: небольшая площадка с железным каркасом для киноэкрана, маленькой эстрадой, и десятью рядами вкопанных в землю скамеек. Двор наш был чистым: сорить было не принято. Никаких мусорных контейнеров и куч не было: дважды в день, утром и вечером, приезжала машина «мусорка», водитель которой оповещал жителей о своем появлении звонким колокольчиком. Пищевые отходы для колхозной свинофермы жильцы выбрасывали в ведра с крышками, стоявшие в каждом подъезде. Квартал утопал в зелени. В основном, это были привольно растущие акации, тогда уже довольно большие и тенистые. Вокруг домов в палисадниках - плодовые деревья, кустарники, цветы, грядки с зеленью и овощами, небольшие виноградники. Часто лоза плелась вверх, на балконы вторых этажей. Весной воздух благоухал: цвели нарциссы, тюльпаны, ирисы (мы их почему то называли «петушки»), гиацинты, сирень, белели, словно усыпанные снегом, сплошь усеянные белоснежными соцветиями пышные кусты невесточки. В окно спальни моих родителей заглядывали ветви миндаля, облепленные розовым цветом. Аромат бело-розового моря вишен, алычи, абрикосов, миндаля, шелковицы разливался по всему кварталу. Затем все это богатство плодоносило, правда, мало, что успевало созреть: детвора лакомилась еще зелеными, кислыми плодами. Все жители знали друг друга: не поздороваться, пройдя по кварталу, считалось дурным тоном. Жаркими летними ночами жильцы верхних этажей часто ночевали на своих балконах, жильцы первого этажа, особенно подростки - под своими окнами, в палисадниках, на самодельных топчанах. Ключи от квартир домочадцы «прятали» от чужих глаз под ковриком перед входной дверью, или в электрощитке на лестничной площадке. Все знали эти «потайные» места, и не знали случаев воровства. Летом окна в квартирах не закрывались. Когда хозяйки варили варенье или катали закатки, то и входные двери целыми днями были распахнуты настежь. Вход в квартиры закрывали лишь тюль да марля, не пропускавшие мух и комаров. Сквозняки выветривали жар и вентилировали помещение: о домашних кондиционерах мы тогда и понятия не имели. В каждом доме кто-нибудь из жильцов держал кошку, часто не одну. В нашем доме кошек было три. На ночь их выпускали во двор, погулять. Когда мне было лет восемь, папа увлекся рыбалкой, и мы тоже завели кота: для него появился естественный корм. С тех пор в моем доме живут животные. стихотворение «Лечебный кот» Собак в квартирах держать было не принято, зато во дворе постоянно жили одна-две дворняжки, которых обожала, любила, и кормила вся детвора. С одной стороны нашего квартала шла центральная улица, и автомобильная дорога, по которой ходили автобусы в центр города. Со второй - большой, и довольно бесхозный фруктовый сад районной больницы и поликлиники всегда можно было поживиться зелеными яблочками, грушами или абрикосами, и садовая база, на которой в парниках и открытом грунте выращивали саженцы и цветы для озеленения поселка. С третьей стороны, метрах в трехстах, было море. Берег с нашей стороны пролива по большей части высокий, обрывистый. Наверное, поэтому гора, которая спускалась к морю, называется обрывом. С обрыва открывался морской простор, неоглядные дали Керченского пролива, кавказские берега, на которых в ясную погоду были хорошо различимы отдельные домики. Наш квартал находился в центре Камыш-бурунской бухты. Слева, находилась крепость середины 19-го века, называемая «Крепость Керчь», или «Форт Тотлебена» по фамилии проектировавшего и строившего ее прославленного военного инженера. Возведенная к новой Крымской войне по всем правилам оборонительных укреплений того времени, она так и не сыграла предназначавшуюся ей исключительную роль ключа от Керченского пролива. Долгое время огромная территория крепости была запретной зоной: там оставались не обезвреженные снаряды времен Великой Отечественной, и располагался дисциплинарный батальон, невольно сыгравший свою положительную роль в сохранности крепости. Перед крепостью, как на ладони, лежала коса Средняя коса - узкая полоска земли и песка, разделяющая два моря. Теперь ее чаще называют коса Тузла, но фактически это не коса, а остров. С одной стороны – Черное море с быстро начинающейся глубиной, и всегдашним волнением воды, с другой – Азовское – там никаких волн, тишь да гладь, долго можно идти по мелководью, разглядывая подводный мир, потом – бах! – и провалишься в глубину. На косу без труда можно было добраться на катере, который отходил с морского вокзала. Сейчас коса - закрытая зона. Справа бухту замыкала Аршинцевская коса, за которой начиналось и тянулось вдаль прекрасное, почти нетронутое человеком, черноморское побережье. На краю косы был рыбзавод, обрабатывающий разнообразную и вкуснейшую керченскую рыбку. Затем, у берегов небольшого залива, стояли новые корпуса доки мощного и богатого судостроительного завода «Залив», производившего, в числе прочего, огромные танкеры (их называли «супертанкеры»), для прохода которых в мелковатом проливе был прорыт глубокий фарватер. Заканчивалась вся эта промзона портом Железорудного комбината, откуда тяжелые, низко осевшие баржи возили на «Азовсталь» в город Жданов, спекшийся агломерат. И, наконец, с четвертой стороны квартала был парк культуры и отдыха, заложенный еще в год моего рождения. Софоры, обычные и ленкоранские акации, ивы, крымские сосны, «невесточки», сирень, розы, вечнозеленые туи и самшиты, энергично тянулись к небу, подрастая вместе со мной. По всему парку были разбиты цветочные клумбы, середину центральной аллеи, ведущей к морю, занимал большой цветник. Какой только красоты и пестроты там не высаживали по весне работники садбазы: петунии, настурции, паутинки, «чернобрывцы», «канны» - большие красные лохматые цветы на метровых стеблях, «веселые ребята» - множество разноцветных цветков из пяти лепестков на ножках разной высоты, розы – обычные и вьющиеся, всех цветов и ароматов… По выходным дням в парке запускали два больших каменных фонтана. У центрального входа - в виде традиционной чаши, в глубине парка – скульптурное изображение сюжета из русской сказки про Ивана Царевича и Жар птицу. Из клюва Жар птицы, которую ухватил Иван Царевич, высоко вверх била струя воды. Детская площадка вход на которую «стерегли» два смешных гипсовых медвежонка, была большая и красивая - с теремками, лесенками, качелями, каруселью, горками. Парк заканчивался обрывом, на котором периодически случались серьезные обвалы (оползни): прибрежную илистую почву медленно подмывала вода. Однажды такой оползень обрушился вниз вместе со стоявшей на краю парка чебуречной. Тогда большую часть берега укрепили каменной дамбой, обрыв засадили деревьями и кустарниками, сделали террасы, с пешеходными дорожками. Так обрыв стал продолжением парка, а об оползнях мы забыли надолго, вплоть до конца двадцатого века, до перестройки, когда вниз поползла не только земля, но и жизненный уровень, и судьбы живущих на ней людей. С весны до осени, с начала мая, до конца сентября в парке всегда было многолюдно. Работали читальня, танцплощадка, летняя киноплощадка под открытым небом, большой широкоэкранный, позже ставший широкоформатным, кинотеатр, который назывался летним. Так как парк принадлежал Керченскому Железорудному комбинату, в строительстве этого кинотеатра на субботниках работал и мой отец. В большом, почти всегда полупустом зале летнего кинотеатра, на одном из трех ежедневных сеансов (в 16, 18, и 20 часов), прошла немалая часть моего детства и юности. С мамой, большой любительницей кино, а затем в компании подружек, я пересмотрела огромное количество фильмов.

Следующая Глава


Џо вопросам работы сайта
пишите: L_style@bestchart.ru